Принц и нищий

Детские умные часы Elari KidPhone 3G с трекингом, голосовым помощником Алисой от Яндекса, видеозвонком и кнопкой SOS Купить

Глава XV

Том-король

На следующий день Тому представлялись иностранные послы со своими пышными свитами, и он принимал их, сидя на королевском троне. Сначала он был в восторге от торжественного зрелища, но аудиенция была длинная и скучная, речи – тоже, и понемногу его восторг сменился невыносимой скукой. Время от времени он должен был повторять слова, которые ему нашептывал лорд Гертфорд. Мальчик изо всех сил старался справиться со своим трудным положением, но дело было ему внове, и едва ли он успешно выполнил свою роль. Смотрел-то он королем, но не чувствовал себя королем, и от души порадовался, когда церемония закончилась.

Большая часть дня «пропала» – как мысленно выразился Том – в занятиях, связанных с его королевскими обязанностями. Даже два часа, свободные от всякого дела и предназначенные для игр и забав, показались ему положительно скучными, – такими церемониями они были обставлены. За весь день выдался только один хороший часок, проведенный им в обществе Гумфри, с которым было весело и от которого ему удалось добыть много полезных сведений.

Третий день царствования Тома прошел точно так же, как и первые два, с той только разницей, что теперь он чувствовал себя во многих отношениях гораздо свободнее, чем вначале. Он понемногу привык к своему положению и освоился с почестями, и хотя цепи неволи по-прежнему тяготили его, но временами он стал о них забывать; с каждым часом он чувствовал все меньше и меньше стеснения от постоянного присутствия и угодливости царедворцев.

Одно еще смущало и заботило его, – это следующий, по счету четвертый день, в который должны были начаться парадные, публичные обеды. В программу дня входили еще и другие, гораздо более важные вещи: Тому предстояло председательствовать в совете и выказать свои политические взгляды и планы относительно иностранных держав чуть ли не всего земного шара; в этот же день граф Гертфорд должен был быть утвержден в высоком сане лорда-протектора; на этот же страшный для Тома день было назначено еще множество других важных дел. Но все это казалось ему пустяками в сравнении с необходимостью обедать под перекрестным огнем стольких устремленных на него любопытствующих глаз, под стоголосный шепот пересудов, которые не пощадят ни одного его жеста, ни одного движения, ни единого промаха, если, по несчастью, ему случится оплошать. Но время шло своим чередом, и страшный четвертый день наступил. Бедный Том встретил его расстроенный, с отуманенной головой и, как ни старался, не мог стряхнуть с себя этого настроения. Обычные утренние занятия угнетали его, руки опускались, и он с новою силой почувствовал гнет своей тяжелой неволи. Около полудня он был уже в большой аудиенц-зале и беседовал с графом Гертфордом в ожидании начала приема именитых гостей.

Во время разговора, случайно подойдя к окну, Том заинтересовался оживленным движением на большой дороге за дворцовой оградой. В нем заговорило не простое любопытство: его всем существом потянуло в эту суетливую, шумную жизнь. Вдруг внимание его было привлечено беспорядочной толпой мужчин, женщин и детей, с криками приближавшихся по дороге.

– Как бы я хотел знать, что там случилось! – воскликнул он с любопытством, свойственным всем мальчикам при подобных обстоятельствах.

– Вы король. Прикажете узнать? – торжественно ответил ему граф Гертфорд с низким поклоном.

– Ах, пожалуйста, если можно! – воскликнул в волнении Том и подумал про себя с чувством особенного удовольствия: «Однако не всегда скучно быть королем, – в этом есть свои преимущества и удобства».

Граф кликнул пажа и послал через него начальнику караула приказание – задержать толпу и узнать о причине волнения.

Через несколько минут из дворцовых ворот выступил мерным шагом отряд королевской гвардии, закованный в блестящую броню, и, выстроившись поперек дороги, остановил толпу. Посланный вернулся и донес, что чернь провожает на место казни мужчину, женщину и девочку, осужденных за преступления против общественного спокойствия и безопасности.

Так этих несчастных ждет смерть – страшная, лютая смерть! Сердце Тома замерло от ужаса. Чувство сострадания заговорило в нем с такою силою, что заглушило все другие соображения; он не подумал о том, что эти люди нарушили закон, не подумал о страданиях и ущербе, причиненных жертвам их преступлений; он ни о чем не мог думать, кроме страшного эшафота и виселицы – ужасных призраков, тяготевших над головами несчастных. На минуту мальчик забыл даже о том, что он не король, а только тень короля, и, прежде чем успел опомниться, отдал приказание:

– Привести их сюда!

В следующий же момент он весь вспыхнул, извинение готово было сорваться с его губ, но, видя, что его слова нисколько не удивили ни графа, ни дежурного пажа, он спохватился и прикусил язык. Паж, отвесив низкий поклон, попятился к двери, чтобы пойти передать приказание. Сердце Тома забилось гордостью от сознания выгод и преимуществ его положения. «Право, я чувствую себя совершенно так, как в то время, когда зачитывался, бывало, книгами старика священника и отдавал направо и налево приказания: сделай то! сделай это! – и меня все слушались», – подумал он.

В эту минуту двери распахнулись; громкие титулы стали выкликаться один за другим; следом входили их обладатели, и скоро зала наполовину наполнилась знатью. Том никого не замечал – так его заботило и поглощало другое, гораздо более интересное для него дело.

Он рассеянно сел на свое кресло и в нетерпеливом ожидании не спускал глаз с дверей. Заметив, что король чем-то озабочен, гости, не решаясь его беспокоить, разговорились между собой о том о сем, о государственных делах и о придворных новостях.

Но вот послышались мерные шаги солдат, и в дверях показались преступники в сопровождении судебного шерифа и конвоя королевской гвардии. Шериф преклонил колено перед Томом и отошел в сторону; преступники пали ниц; конвой выстроился позади королевского кресла. Том с любопытством рассматривал осужденных. Что-то знакомое в одежде и в наружности мужчины вызвало в нем смутное воспоминание: «Кажется, я его где-то видел… Но где и когда, – решительно не припомню». Как раз в эту минуту преступник поднял глаза и, подавленный созерцанием величества, сейчас же опять их опустил; но одного этого быстрого взгляда было довольно для Тома. «Теперь знаю, – подумал он, – это тот самый человек, который вытащил из Темзы и спас Джильса Витта. Это случилось на Новый год; еще тогда был такой бурный, холодный день… Смелый, благородный поступок… Какая жалость, что он попал в такую беду!.. Отлично помню тот день, помню даже и час – ровно одиннадцать часов, – потому что бабушка так меня тогда оттузила, что мне этого никогда не забыть».

Том приказал, чтобы женщину с девочкой на время увели, и, обратившись к шерифу, спросил:

– Сэр, в чем провинился этот человек?

– Он – отравитель, Ваше Величество, – преклонив колено, ответил шериф.

Сострадание Тома к преступнику и восхищение перед ним как перед отважным спасителем утопающего значительно поубавилось.

– Что ж, его уличили? – спросил он.

– Вполне, государь.

– Уведите его, – сказал тогда Том со вздохом, – он заслужил наказание. Какая жалость, – такой храбрец… то есть я хотел сказать: такой у него вид…

Тут преступник с неожиданной энергией простер к королю свои сжатые руки и взмолился прерывающимся от волнения голосом:

– О мой государь и повелитель! Ты пожалел отравленного, – сжалься и надо мной! Я неповинен в его смерти, против меня нет улик, нет никаких улик, но дело не в том: приговор произнесен, и я должен умереть, я это знаю… Но молю тебя, государь, сжалься над моей ужасной участью… Сжалься надо мной, окажи мне милость, – вели меня повесить!

Том остолбенел. Такой развязки он никак не ожидал.

– Клянусь честью, странная «милость»! Да разве ж не в этом состоит твой приговор?

– О нет, государь! Меня присудили сварить живьем!

Том содрогнулся от этих ужасных слов.

– Успокойся, успокойся, бедняга! – сказал он с жаром, когда справился с собой настолько, что мог заговорить. – Если бы даже ты отравил сотню людей, ты и тогда не заслуживал бы такой бесчеловечной смерти.

Преступник пал ниц и разразился бессвязными изъявлениями благодарности.

– Если когда-нибудь, сохрани Бог, тебе суждено испытать горе, пусть зачтется тебе твое милосердие, государь! – сказал он под конец.

– Как мог состояться такой бесчеловечный приговор, милорд? – спросил Том, обращаясь к Гертфорду.

– Таков закон против отравителей, государь. В Германии фальшивомонетчиков казнят смертью в кипящем масле, и притом не разом, а постепенно опуская сперва ноги, потом туловище и…

– Ради Бога, довольно, милорд! Я не могу этого слышать! – воскликнул Том в ужасе, закрывая руками лицо. – Умоляю вас, добрый милорд, прикажите отменить этот закон… Нельзя подвергать людей таким пыткам!

Лицо графа просияло радостью, ибо он был человек добрый и благородный – большая редкость среди людей его класса в те жестокие времена.

– Вы уже отменили его вашими благородными словами, государь, – и слова эти будут занесены на страницы истории к чести всего вашего славного рода, – отвечал граф.

Шериф собирался уже увести преступника, но Том остановил его знаком.

– Я бы хотел хорошенько вникнуть в это дело, сэр, – сказал он. – Этот человек говорит, что против него нет улик. Расскажите мне подробно все дело.

– Ваше Величество, из следствия выяснилось, что этот человек заходил в один дом в деревне Ислингтон, где в то время лежал больной. Все свидетели это подтверждают и расходятся только в одном: кто говорит, что это было ровно в десять часов, кто говорит – позже, кто – раньше. На ту пору больной был один и спал. Человек этот пробыл в доме всего несколько минут, потом вышел и пошел своей дорогой. Через час больной умер в страшных мучениях.

– А видели, как он давал яд? Нашли яд?

– Никто не видел, и яда нигде не нашли, государь.

– Так как же узнали, что больной отравлен?

– Доктора удостоверили, что такая смерть бывает только от яда, Ваше Величество.

«Веское доказательство», что и говорить, – однако совершенно достаточное в тот простодушный век. Том был подавлен его убедительностью.

– Конечно, доктора знают свое дело; должно быть, они правы. Все улики против несчастного.

– И это еще не все, государь; есть вещи и поважнее. Многие свидетели показали, что деревенская колдунья, которая вдруг исчезла неизвестно куда, незадолго перед тем предсказала, – свидетели слышали это собственными ушами, – что больной умрет от отравы и что отравит его неизвестный черноволосый прохожий в грубой одежде темного цвета. Наружность преступника совершенно отвечает этому описанию. Не угодно ли будет Вашему Величеству обратить особенное внимание на важность этого факта, ввиду того, что смерть человека была заранее предсказана.

В тот темный, суеверный век это было неоспоримым аргументом. Том понял, что все пропало: вина была доказана. Однако он решил испытать последнее средство:

– Если ты можешь сказать что-нибудь в свою пользу, говори, – сказал он преступнику.

– Ничего, что могло бы меня оправдать, государь. Видит Бог, я невиновен, но я не могу этого доказать. Я здесь чужой, меня никто не знает, иначе я мог бы доказать, что в тот день меня даже не было в Ислингтоне, мог бы сослаться на то, что в тот час, о котором они говорят, я был за три мили, в Ваппинг-Ольд-Стэрсе. Скажу больше, я мог бы удостоверить, что именно в тот час, когда, по их словам, я губил человеческую жизнь, – я спасал жизнь человеку, спасал утопавшего ребенка…

– Довольно! Шериф, в какой день было совершено преступление?

– В десять часов утра в первый день нового года, мой всемилостивейший…

– Освободить преступника, – так хочет король.

Яркая краска стыда за свою недостойную королевского сана вспышку залила все лицо мальчика, и он, как умел, постарался ее загладить, прибавив:

– Меня возмущает, что человека могут осудить на основании таких вздорных, ни на чем не основанных улик.

Шепот восторга пронесся по зале. Восторг был вызван не помилованием; едва ли во всем многолюдном собрании нашелся бы хоть один человек, который решился бы одобрить такую вещь, как помилование отравителя. Нет. Восторг вызвали сообразительность и энергия Тома. Послышались негромкие замечания:

– Ну какой же он помешанный, когда он так здраво рассуждает!

– Как умно он ставил вопросы! И как это на него похоже – такое властное, скорое решение!

– Слава Богу, он совсем оправился! Настоящий король! И характером весь в отца!

Восторженные одобрения сыпались со всех сторон и, само собою разумеется, тотчас достигли ушей Тома. Это привело его в самое приятное расположение духа и наполнило гордостью его сердце.

Однако юношеское любопытство скоро взяло верх над этими приятными мыслями и ощущениями: мальчику до смерти хотелось знать, в каком тяжком грехе провинилась несчастная женщина со своей крошкой-дочерью, и по его приказанию испуганные, рыдающие преступницы предстали перед ним.

– В чем они обвиняются? – спросил Том шерифа.

– Ваше Величество, они обвиняются в черном злодеянии, несомненно доказанном, и, согласно закону, приговорены к повешению. Они продали душу дьяволу – вот в чем они обвиняются.

Том содрогнулся. Ему с детства внушали ужас и отвращение к людям, совершающим такие гнусности. Но, несмотря ни на что, он не мог победить своего любопытства.

– Когда же они это сделали… и где? – спросил он после минутного молчания.

– В одну из ночей, в декабре месяце, государь, в разрушенной церкви.

Том снова вздрогнул.

– Кто был свидетелем?

– Никто, государь. Они были вдвоем, да Он с ними третий.

– Что ж, признают они свою вину?

– Нет, отрицают, Ваше Величество.

– В таком случае, как же это узнали?

– Свидетели видели, Ваше Величество, как они по ночам входили в церковь; это возбудило подозрение, которое вскоре оправдалось и было доказано: открыто призвав на помощь нечистую силу, они вызвали страшную бурю, разорившую всю округу. Что буря была – этому есть до сорока свидетелей, и могло бы набраться до тысячи, она всем памятна, потому что все от нее пострадали.

– Да, конечно, это серьезное обвинение!

И мальчик глубоко задумался над черным злодеянием женщины.

– А пострадала от этой бури сама обвиняемая? – спросил он наконец шерифа.

Старческие головы одобрительно закивали, преклоняясь перед мудростью этого вопроса. Но шериф не уловил его особенного смысла и по простоте душевной ответил:

– Еще как, государь! Чуть ли не больше всех, – и поделом ей! Ее лачугу снесло до основания, и она с ребенком осталась без крова.

– Дорого же она заплатила за власть делать зло себе самой! Истрать она на это только фартинг, она и то была бы в накладе, а ведь она отдала в уплату не только свою душу, но и душу своего родного ребенка. Для этого надо быть безумной. А если это так, значит, она не ведает, что творит, и, следовательно, не виновата.

Старческие головы опять закивали, и кто-то заметил:

– Если верны слухи о помешательстве короля, то приходится признать, что его болезнь из тех, которые могут наставить на путь истины многих здоровых людей; дал бы только Господь, чтобы нам передалась эта болезнь!

– Сколько лет девочке? – спросил Том.

– Девять лет, государь.

– Может ли ребенок по английским законам заключать сделки и продавать себя, милорд? – обратился Том с вопросом к одному из ученых законоведов.

– Закон воспрещает детям входить в какие бы то ни было сделки, Ваше Величество, на том простом основании, что ребенок не может быть вполне умственно развит и, следовательно, не может на равных условиях бороться с человеком взрослым и с его злою волею. Дьявол может купить детскую душу, если захочет, и ребенок может продать ему свою душу, но английскому гражданину положительно воспрещается законом входить в какие бы то ни было сделки с малолетними и всякая подобная сделка признается недействительной.

– Как это глупо и как не по-христиански! Английские законы лишают привилегий своих граждан и предоставляют пользоваться ими дьяволу! – воскликнул Том в порыве честного негодования.

Этот неожиданный и совершенно новый взгляд на вещи вызвал немало улыбок, и многие нарочно постарались запомнить слова короля, чтобы при случае пересказать их, где нужно, в доказательство его оригинальности и быстрого хода его выздоровления.

Между тем осужденная перестала рыдать; в страшном волнении и с возрастающей надеждой она прислушивалась к каждому слову Тома. Том заметил это и почувствовал симпатию к одинокой, беспомощной женщине.

– Чем же они вызвали бурю? – неожиданно спросил он.

– Тем, что разулись, государь.

Том остолбенел; он сгорал от любопытства.

– Вот удивительно! Неужели довольно разуться, чтобы вызвать такие страшные последствия? – осведомился он с живостью.

– Совершенно довольно, государь, – конечно, если колдунья этого хочет и произнесет необходимое заклинание, про себя или вслух, – все равно.

Том с жаром обратился к женщине:

– Покажи свою власть – я хочу видеть бурю!

Все в страхе побледнели; у каждого явилось желание поскорей убраться подобру-поздорову.

Том ничего не видел: он с нетерпением ждал, скоро ли разразится буря. Но, заметив испуг и смущение женщины, он добавил с волнением:

– Не бойся – тебе за это ничего не будет. Никто не посмеет тебя пальцем тронуть: я помилую тебя, дам тебе свободу, только покажи свою власть.

– О милосердный государь, у меня нет этой власти… Меня обвинили понапрасну!..

– Ты это говоришь, потому что боишься. Покажи свою власть – тебе не сделают никакого вреда. Вызови бурю – хоть самую маленькую, – я и не прошу чего-нибудь страшного… Покажи только, как ты ее вызываешь, и жизнь твоя спасена… Я помилую тебя и твоего ребенка; ты будешь свободна, и никто в целой Англии не посмеет тебя обидеть.

Бедная женщина упала на колени, рыдая, и клялась, что у нее нет власти сотворить это чудо, иначе она, конечно, исполнила бы волю короля, спасла бы если не себя, то хоть своего ребенка, раз уж король так милостив, что обещает даровать им за это жизнь.

Том продолжал настаивать, но женщина твердо стояла на своем.

– Я думаю, что она говорит правду, – сказал наконец Том. – По крайней мере, будь на ее месте моя мать и знайся она с нечистой силой, она ни на минуту не задумалась бы вызвать бурю и разорить всю страну, если бы знала, что этим она спасет мою жизнь. Я думаю, что и каждая мать поступила бы точно так же… Ступай, голубушка, вы с дочерью свободны. Я думаю, что вы обе невинны. Но послушай: теперь, когда тебе нечего бояться, когда ты помилована и свободна – разуйся! Вызови бурю, и я тебя озолочу!

Помилованная женщина, в приливе благодарности, начала проворно разуваться. Том жадными глазами следил за каждым ее движением, не без тревоги ожидая, что-то будет. Страх обуял знатных гостей; в зале поднялся ропот. Женщина разулась сама, разула и свою девочку, изо всех сил стараясь за великодушие короля одарить его землетрясением, – но все ее старания не привели ни к чему.

– Довольно, не трудись понапрасну, – сказал ей Том, вздохнув. – Видно, твоя власть пропала. Ступай с миром, и если когда-нибудь она к тебе вернется, не забудь меня, сделай мне бурю.

Что вы думаете по этому поводу? Напишите, пожалуйста!

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *